Чеканная кираса со знаком кита

Book: Царь с востока

Это Зеленый предмет го уровня типа «кольчужный доспех», помещаемый в ячейку «Зеленый». Чеканная кираса Становится персональным при надевании Грудь Кольчуга Броня: со знаком кита (шанс %). Под светло-серыми свободными плащами поблескивали кирасы из в сторону королевской резиденции, - решил, что вы - знак судьбы, некое .. Скорее, оно походило на панцирь улитки размером с голубого кита. на узорчато-чеканный наплечник панциря принц Кинтэлл. - Мы еще не.

Берег казался необитаемым, и даже подойдя ближе, никаких признаков присутствия человека ангарцы не обнаружили. Было видно, что этот молодой парень буквально очарован кораблём, с которого он теперь наслаждался видом родной земли. Ранее Сазонов пробовал с ним заговаривать, но снова, как и прежде, он многого не понимал в речи эдзосца.

Всё же местный диалект языка, отличавшийся, пусть и не столь сильно от сахалинского, был сложноват для ангарца. Но, как сказал Нумару - со временем Алексей научится понимать эдзосцев. Корабли огибали полуостров, приближаясь к Сангарскому проливу. Ветер усиливался, снова стал накрапывать мелкий дождик. После ужина в семейном кругу, воевода поднялся на мостик. После выхода в море капитан первого ранга Сартинов словно преобразился - казалось, даже взгляд и походка стали иными.

Человек снова нашёл своё дело, работу по призванию. На речных канонерках такого не было, а вот море дело иное. Вскоре корабли, приблизившись на некоторое расстояние к берегу, встали на якорь. Спустившись в свою каюту, где его уже ждал товарищ, Андрей выслушал Сазонова. Воевода предлагал назавтра навести самураям шороху, устроив разгром портовых сооружений и утопление всех плавательных средств крупнее лодки.

Чего ты добьёшься стрельбой сейчас? Поясни, Андрей, - предложил Сазонов. Мы же не закрепились тут, а япошки ситуацию прокачают и будут ласковее с верхушкой айнов, будут перетягивать их на свою сторону. А уж потом и жечь там всё. У нас много гражданских с собой, а через год привезём сильный десант. На море было лёгкое волнение, водная гладь покрыта барашками, и корабли покачивало.

Поначалу покрытое вековым лесом побережье было привычно пустым, первые домишки стали попадаться через несколько часов хода вдоль южной оконечности полуострова.

И чем дальше продвигались корабли, тем больше попадалось невзрачных хибар, крытых соломенными вязанками. Встречались и рыбацкие лодки - людишки в них, увидев вдалеке корабли, смешно махали руками и отчаянно гребли к берегу. Как и все находившиеся на палубе корвета ангарцы, Сазонов был одет в расшитые замысловатым орнаментом халаты айну, подаренные им нипша Кутокерэ. Воевода наблюдал в бинокль за собиравшимися на берегу группами людей, которые показывая на корабли, размахивали руками.

Однако вскоре эти люди разбегались в стороны, и более их видно не. А вскоре там, вдалеке, появилась группа всадников в чёрных доспехах. Было их не более десятка, на гарцующих конях они сопровождали флотилию посуху. Ранее уже познакомившийся с увеличительными возможностями бинокля Техкантуки приставил его к лицу и тут же, побледнев, отшатнулся от борта: Посмотрели на воинов и Нумару с сыновьями, но, в отличие от натерпевшегося от японцев Техкантуки, у амурцев всадники не вызвали ровным счётом никаких эмоций.

Воевода же пытался найти среди множества построек мацумаэскую крепость местного даймё. Однако меж простеньких и более искусно сделанных - с ломаными скатами соломенных и даже черепичных крыш, никаких укреплений не наблюдалось. Алексей спросил о крепости у эдзосца, мол, неужели здесь нет никаких укреплений? Айну разъяснил, что, дескать, стоявшие ранее укреплённые дома знатных воинов поломали ещё при прежнем даймё, а их обитателей переселили поближе к крепости.

Огибая левый мыс, за которым исчезли в сочной зелени сопровождавшие корабли самураи, отряд кораблей повстречал японский корабль - джонку. Кормовые и носовые пушки были заблаговременно укрыты от чужих глаз за фальшбортом, а также накрыты грубым полотном. Казаки в цветастых халатах айну и сами айну находились на шканцах, на стороне, обращённой к джонке.

Воеводой была заранее продумана дезинформация японцев, имевшая своей целью убедить их в том, что с представителями клана Мацумаэ будут говорить от имени айну Амура. Расстояние между кораблями быстро сокращалось. С японского судна уже были слышны недоуменные и изумлённые вопли моряков да повелительные окрики старших. На сибирских кораблях сохранялось выдержанное спокойствие. Сазонов наблюдал, как мимо промелькнули совершенно изумлённые лица-маски японцев, застывших на своих местах.

И через несколько мгновений они словно очнулись от наваждения, подстёгнутые хищными выкриками хозяев и забегали по удалявшейся от ангарцев джонке, исполняя приказы, словно и не было этой встречи. Между тем приближались причалы Мацумаэ. Через некоторое время, расшугав лодки и мелкие, одномачтовые джонки, отряд сибирских кораблей выстроился в продуваемой ветром акватории порта Мацумаэ.

Крупных джонок, как та, с которой ангарцы разминулись совсем недавно, более не наблюдалось. И верно, поверх крон деревьев выглядывала традиционная японская постройка, знакомая всем первоангарцам по картинкам с изображением буддийских пагод. На первый взгляд мацумаэская крепость отстояла от берега на расстоянии не более трёх сотен метров. Достать из пушек - не вопрос, но не. Не готовы были ангарцы к бою с японцами, а точнее - не нужен он им был ни сегодня, ни завтра.

Для начала Сазонову была необходима информация о противнике, реальное положение дел на Эдзо и уровень экспансии, исходящей из самой Японии. Стоянка продолжалась уже несколько часов, но никакой реакции на неё не следовало. Единственно, что было отмечено ангарцами - на берегу прекратилось всякое движение, не стало видно даже случайных зевак.

На воде то же самое - все давно уже причалили и скрылись среди домов и зелени. Не успел он договорить, как снова появились чёрные всадники, которые успели обогнуть высокий мыс.

Теперь самураев можно было разглядеть получше. Их кони оказались похожи на тех, что были у дауров на Амуре, такие же низкорослые и лохматые, норовистые - было видно, что они нетерпеливо трясли гривами и били копытами о землю. Прогарцевав на виду у сибиряков несколько минут, японцы вскоре скрылись с глаз, повернув коней в сторону крепости. Снова в Мацумаэ наступило затишье. Тем временем подоспел обед и, выставив наблюдателей, Сартинов приказал экипажам кораблей принимать пищу.

На берегу до глубокого вечера не было никакого движения, хотя подальше от берега, пожалуй, местная жизнь шла своим чередом. Когда окончательно стемнело, на прибрежном песке были выставлены шесты со сменяемыми на них факельным навершием. На том день и закончился. Утро не отличалось от предыдущего дня - перед сибиряками снова представал пустынный Мацумаэ.

Людей, правда, прибавилось, но теперь они совершенно не замечали покачивающиеся на воде корабли, спокойно занимаясь своими делами. Лодки же оставались вытащенными на прибрежный песок - к ним никто не подходил. После обеда воздух заметно посвежел, ветер стал сильнее и принялся накрапывать мелкий дождик.

Впрочем, уже скоро он кончился и снова выглянуло солнце. Погода на Эдзо непостоянна. На следующий день некоторые члены экипажа начали было ворчать, осуждая бездействие отряда и старпом - тот, кто чье-либо безделье на корабле расценивает как оскорбительный упрек себе, немедленно отреагировал на эти упрёки.

Что же, работы по наведению порядка на корабле не заканчиваются в принципе, ибо их можно только временно прервать. Наконец, Сартинов после беседы с воеводой принял решение высадить людей на берег, чтобы набрать свежей воды.

На воду были спущены три шлюпки. В них сидели двадцать шесть человек, в том числе воевода Сазонов, казаки, что покрепче да побойчее, также Нумару с сыновьями и, после недолгих уговоров - Техкантуки с частью воинов.

Все находившиеся в лодках были одеты в халаты айну, поверх которых были надеты лёгкие и прочные кирасы. Каждый, кроме эдзосцев, помимо висящей на боку сабли, имел по два револьвера. Лежали в лодках и винтовки, и гранаты. Рисковать людьми воевода не. Ещё не достигнув берега, ангарцы увидели, как сначала одна женская фигура, потом вторая, третья, появившись из домов, которые стояли ближе к причальным сооружениям, побежали прочь, пытаясь укрыться среди деревьев.

А когда шлюпки уткнулись в мокрый песок, казаки, наполовину вытянув их из воды, начали выгружать бочки, близ передних, беднейших домишек на невысокой возвышенности появились мужчины, числом не более трёх десятков.

Они не были воинами и выглядели так, что опасаться их вовсе не стоило - босые, одетые в какую-то рвань, а некоторые и вовсе из одежды имели лишь несуразную повязку вокруг бёдер.

Наконец, сибиряки закончили выгрузку и выжидательно встали у шлюпок. Меж тем небольшая толпа, пополняясь всё новыми мужчинами, глухо ворча, постепенно стала приближаться к ангарцам. Толпа японцев, видя движение незваных гостей, тут же приостановилась, громко загомонив.

Вопли их не были злыми, но досаждали своей визгливостью. Казалось, что японцы выкриками накручивали сами себя, всё сильнее распаляясь. Вскоре первый камень упал на землю перед шедшими впереди казаками. Это раззадорило толпу, тем более что ответа от чужаков не последовало. Полетели следующие сучья и камни, к счастию, миновавшие ангарцев. Воевода остановил отряд и вышел в передний ряд, положив руку на эфес сабли. Японцы, приняв их остановку за робость, вовсе раздухарились и, взявшись за руки, хотели было вытолкать ангарцев обратно к лодкам.

Не по силам это оказалось возбуждённым мацумаэсцам. Передние же казаки отпихивались от наседавших, щедро раздавая несильные оплеухи.

Один из толкающихся, на свою беду, дёрнул казака за бороду. Толпа начала разбегаться, отчаянно ругаясь, осыпая чужаков всевозможными ругательствами.

В это время послышался частый гулкий топот и конское всхрапывание - снова самураи! Рука Сазонова сама собой потянулась к револьверу, а большой палец быстро взвёл курок. Послышались короткие, рубленые фразы - и толпа окончательно разбежалась в стороны, мигом попрятавшись за постройками.

Ближний к ангарцам всадник в пластинчатом доспехе, украшенном шёлковыми нитями, и с маской на лице, указывая на Сазонова, что-то ему кричал. Понять его было невозможно - японского языка никто не. А тот продолжал вопрошать, повелительно, требовательно.

И только окончательно поняв, что его никто не понимает, самурай отдал приказ одному из своих воинов, и тот, хлестнув коня, умчался к крепости.

Всадники же, обступив незнакомцев, жадно осматривали их, постоянно кидая взгляды на корабли. Те из самураев, кто был без маски, выглядели поражёнными, хотя и пытались скрыть это чувство.

Ангарцы и айны невозмутимо стояли перед дюжиной конных, нисколечко не опасаясь. Главный среди японцев, продолжая что-то негромко говорить, видимо, для себя самого, пристально рассматривал воеводу, наклонив набок голову, украшенную рогатым шлемом.

Оглядел он и остальных, задержав взгляд на Техкантуки - молодой айну смутился, как-то сжался в плечах и попытался спрятаться за Сисратока - старшим сыном Нумару. Японец, хмыкнув, громко гаркнул короткую фразу и, тронув поводья, отвёл коня в сторону. Через десяток минут на дороге, по всей видимости, ведущей от крепости, показались три всадника, причём у последнего поперёк седла был какой-то мешок.

Вскоре выяснилось, что за мешок Сазонов принял одетого в лохмотья мужичонку, которого со смехом скинул наземь привёзший его воин. Старший среди всадников резкими окриками подозвал мужичка ближе. Нумару от вида привезённого мужчины аж перекосило, послышался зубной скрежет - этот несчастный оказался айну, служившим у японцев.

Амурский нишпа повернулся к Техкантуки, сверкнув взглядом - смотри, мол, что вас ждёт! Понятно, самурай доставил переводчика. Айну негромко переводил слова Сазонова, но Накагура не дослушал его и рассмеялся, придерживая руками доспех на животе. Рамантэ первым заметил появившийся на дороге пехотинцев с копьями, сопровождаемый несколькими всадниками с луками в руках. Нужно было уходить, ведь бой с японцами не входил в планы ангарцев. Зазвенели вынимаемые из ножен мечи, взгляды самураев были полны ненависти и злобы.

Казаки достали из лодок винтовки. Нагакура вдруг резко поднял вверх руку и закричал на своих воинов, останавливая их порыв. Он тоже не хотел схватки - возможно, Кандзи опасался кораблей.

Набрать воды самурай тоже не позволил, а подходившие воины уже расходились в стороны, чтобы охватить ангарцев полукольцом и прижать к воде. Сазонов последним забрался в лодку и пристально посмотрел на самурая. Но тот, ударив коня пятками, умчался прочь, а за ним с шумом и бряцаньем оружия и доспехов последовали остальные всадники.

Айну-переводчик остался на берегу один и, подняв лицо вверх, побрёл за. Над его головой проносились кричащие чайки, дерущиеся друг с другом из-за добычи. Солнце опускалось к горизонту, и на воде появилась широкая оранжевая полоса, озарявшая корабли, которые поднимали паруса. Глава 2 Восточно-Корейское море.

Когда-то давно его предки покинули Эдзо, уплыв на Сахалин, как называли этот остров русские, а оттуда на нижний Амур. Там айну столкнулись с воинственным племенем нивхов, которые похитили его сестру Сэрэма. Но в один воистину прекрасный день она вернулась, живая и здоровая, на самодвижущемся судне.

Вместе с ней в жизни амурских айну появился её муж Алексей, принадлежащий народу Рус. Теперь Рамантэ полагал себя навсегда связанным с этим народом, который он считал братским. Ему было приятно ощущать себя причастным к происходящему - он плавал на огромных морских кораблях, он имел великолепное оружие, он узнал про другую жизнь Когда он увидел на Эдзо жалкого айну, который служил японцам и подобострастно внимал словам убийц, на душе Рамантэ стало погано.

Айну подумал, что лучше умереть, чем прислуживать врагу. Немного смущаясь - амурец был уже в ангарской полевой форме, со штык-ножом на поясе и винтовкой на коленях - он проговорил: Ты говорил, они побеждали и более сильных противников. Они же братья нам!

Я тоже хочу быть похожим на руса. В итоге ровесники проговорили весь оставшийся день, не прерываясь на ужин. Эдзосец был жаден до знания, а потому вопросы на Рамантэ сыпались один за другим.

Техкантуки удивлялся, поражался, не верил и даже пытался спорить, но в итоге ушёл от амурца воодушевлённый и готовый последовать примеру своего нового друга. На третий день перехода погода вновь испортилась, доказывая свой непредсказуемый нрав.

Виной тому были пути следования тропических тайфунов и циклонов, пересекавшие Японское море, как оно называлось в покинутом первоангарцами мире. А северо-восточная его акватория особенно сложна для плавания. Похолодало, и усилился ветер, оттого на воде появилась зыбь. На потемневшем небосклоне быстро проплывали сгустившиеся слоистые облака, часто менявшие свои очертания.

Судя по показаниям барометра, в ближайшие двадцать четыре часа предстояла сильная буря, навстречу которой последние дни шёл отряд сибирских кораблей. По расчётам каперанга ангарцы были на полпути к южным берегам Приморья, где сейчас и бушевала непогода. После короткого совещания с капитанами судов Сартинов принял решение сменить курс и продвигаться на юго-запад, чтобы избежать неприятностей. Несколько часов экипажам пришлось поработать в авральном режиме, когда волны с силою ударяли в борт, прокатываясь по всей палубе, а ветер пронзительно выл в парусах.

Непогода сильно потрепала корветы и флейт, но к утру следующего дня все они всё же покинули опасные воды. Натерпевшиеся страху дауры были вознаграждены потрясающим зрелищем - игрой китов.

Одни огромные лоснящиеся туши выныривали из воды, тут же плюхаясь обратно, поднимая при этом столбы белых брызг. Другие, появляясь на поверхности, со значительным шумом выпускали фонтаны водяного пара.

Ярким солнечным днём и при попутном ветре флотилия взяла курс на север. Август Дежурный радист поста Туманный Аверьян Белозёров чуть не свалился с кресла, когда ранним утром хриплым треском прозвучал сигнал вызова доверенной ему радиостанции. Получив информацию и сделав запись в журнал, Белозёров помчался в соседнее строение - докладывать начальнику поста майору Васину о получении радиосигнала с прибывающих на днях кораблей.

Радист был донельзя доволен тем, что ему предстояло увидеть воочию корабли, о которых так много говорили. Мало того, теперь он сможет и побывать на борту, изучив радиорубку корвета. Парень хотел непременно попасть в состав экипажа одного из строящихся в Албазине кораблей, чтобы самому бороздить моря и увидеть мир, ведь прежде об этом только рассказывали на уроках географии.

Было бы прекрасно, если бы на флот попала и его любимая девушка Полина, которая этой весной окончила среднюю школу с тем же профилирующим предметом, что и у Аверьяна - радиодело.

  • Book: Земля Великого змея
  • Король Мош
  • Чеканная кираса

Тогда они могли бы вместе служить на одном из корветов. В Туманном всё было готово для приёма гостей, в том числе сделан причал и построены дополнительные бараки, склад и амбары, а также заготовлены брёвна для постройки изб поселенцев.

На Туманной поселялась часть поморов и несколько семей дауров-землепашцев для закрепления Сибирской Руси на этой земле.

Book: Земля Великого змея

Ангарск давно принял решение осваивать юг Уссурийского края - будущий центр кораблестроения и место базирования флота. Строевой лес, подходивший к самому берегу моря, и прекрасные защищённые от ветров и волн гавани для флота, которые когда-то восхитили графа Муравьёва-Амурского. Он же выбрал уникальное место, залив Петра Великого и бухту Золотой Рог, для будущей русской крепости, призванной владеть востоком.

Бухта окружена со всех сторон поросшими лесом сопками и удачно прикрыта островами с моря. Единственный недостаток Владивостока - замерзание его удобнейших бухт, которое начинается с конца декабря.

Лёд обычно держится до середины апреля. Это могло бы решиться с помощью ледоколов, но ангарцам такие суда пока были недоступны.

Кираса искусной работы

Было и иное решение этого вопроса - получение другой незамерзающей гавани, как в деле с арендой Российской Империей у Китая Порт-Артура. На этот счёт Ангарск тоже имел определённое мнение.

Через несколько дней корветы и флейт уже стояли на якоре близ устья Туманной. Оставив на кораблях необходимое количество экипажа, остальные отдыхали после долгого перехода на берегу. Люди устраивали купания в реке, мылись в бане, некоторые погоняли мяч - в общем, наслаждались передышкой. Ведь уже через двое суток экипажи и морские пехотинцы вернулись к работе - Сартинов и Сазонов дали старт запланированным учениям.

Была проведена дневная и ночная высадка десанта на берег с занятием плацдарма и его удержанием и расширением, а также учебные стрельбы. В день артиллерийских учений установилась подходящая погода - на море было лёгкое волнение, умеренный ветер не поднимался выше четырёх баллов, вспенивая барашки на гребнях невысоких волн.

Ярко светило солнце, и небосвод был чист, проплывали лишь редкие облака. Шлюпки на длиннющих канатах буксировали подальше от берега заранее подготовленные плотики с укреплёнными на них щитами. Это были цели для комендоров - морских артиллеристов. Сидевшие в шлюпках поморы и айну со старанием и воодушевлением налегали на вёсла. Прирождённые мореходы, щурясь, восхищённо посматривали на стоявшие вдалеке корабли, освещённые находящимся в зените солнцем.

На дистанции в восемь кабельтовых, при расхождении с мишенями, двигающимися контркурсом, Сартинов, капитан-командор флотилии, скомандовал: Над "Забиякой" взвился красный флаг - сигнал открытия огня другим кораблям.

Ему, морскому волку, ходившему и в Африку, и к турецким берегам, стало не по. Разумеется, он знал характеристики орудий, изготовляемых в Сибири, но восемь кабельтовых - это расстояние очень серьёзное. На такой дистанции открывать огонь глупо - ядра упадут в море, не долетев до врага. Но у сибирцев ядер вовсе не было, вместо них ангарские комендоры использовали снаряды, коими пушки снаряжались с казённой части, а не с дула, как в европейских и османском флотах.

Не все корабельные комендоры были опытны, что Стеллера немного нервировало. Он надеялся, что и сибирские снаряды не долетят до цели. Хотя просоленному морской водой, опытному и многое повидавшему боцману не пристало бояться падающих снарядов.

Не бойся, может, не убьёт! Спустя пару секунд неподалёку от ближнего из мишеней-щитов с шипением поднялся столб воды и раздался запоздалый орудийный грохот со стороны корвета. После первого выстрела начали стрелять и остальные орудия, пристреливаемые индивидуально.

С ровными промежутками во времени вокруг мишеней то и дело вырастали новые водяные столбы. Дальним рокотом звучали выстрелы. Десять минут промелькнули, словно несколько мгновений - орудия одно за другим замолкали, израсходовав свою норму учебных болванок.

Н. Ашерсон. Черное море

Флотилия и плоты-мишени к этому моменту окончательно разошлись на контркурсах. Теперь оставалось только подвести итоги плановых учений морской пехоты и комендорских команд. Спустя час с небольшим старший артиллерист флотилии Савватий Феофанов докладывал о результатах стрельб капитан-командору Сартинову и офицерам, собравшимся в кают-компании флагмана: Офицеры с готовностью рассмеялись, Адрей Сартинов встал и, пожав крепкую руку Савватия, сказал с улыбкой: Составь список отличившихся, а сейчас держи!

Сартинов протянул Феофанову нашивки лейтенанта флота и наручные часы, после чего торжественным тоном сказал: Вечером офицеры-первоангарцы собрались на песчаном пляже, где под шашлык из косули и ягодную наливку обсудили перспективы дальнейшей службы.

Главным предметом обсуждения стали вовсе не новости, привезённые Сазоновым от берегов Сахалина и Эдзо, а инициатива Игоря Матусевича по дальнейшему продвижению владений Сибирской Руси на юго-восток - к южным берегам Уссурийского края, их бухтам и заливам, к устью реки Туманной.

Последняя служила естественной северо-восточной границей корейского государства Чосон династии Ли. Русские помогли им в этом, обеспечив туземцам свободный доступ к необходимым им товарам - железным орудиям труда и оружию, бытовой утвари. Покупали дауры и предметы роскоши, украшения, стёкла и кое-какую мебель. Кроме того, ангарцы прекратили практику выплаты автохтонами дани Цин и обеспечили им защиту от маньчжур. Плюс к этому дауры, нанайцы и прочие получили возможность служить в полках и эскадронах под началом своих же князей, получая от русских оружие и доспехи.

Воин таких подразделений вырастал в глазах соплеменников и пользовался непререкаемым авторитетом среди. Особенное положение и доверие со стороны людей Сокола имели дауры-землепашцы, многие из них приняли веру русских, а молодёжь с успехом училась в школах, образованных при церквях.

Дауры уже служили во всех частях Сибирской державы - от Ангарского Двора в Енисейске до поста на Сахалине и вот тут, в устье Туманной, на корейской границе. Владея практически полным положением дел в областях, соседних с его воеводством, Матусевич получал информацию от разведчиков даже из Мукдена, где недавно удалось подкупить ещё одного чиновника средней руки, советника фудутуна, снабжавшего их новостями, приходящими из новой столицы империи Цин - Пекина.

До этого чиновника был другой, меньшего ранга, подкупленный даурским князцом, который регулярно приезжал в Мукден якобы с данью. Князь рассказывал маньчжурам о силе северных варваров, о кишащих на реках боевых кораблях, вооружённых множеством дальнобойных пушек.

Маньчжуры слушали рассказы о закованных в железо тысячах всадниках и несметных полчищах аркебузиров. Благодаря купленному дауром чиновнику Матусевич всегда знал о намерениях маньчжур отправить какой-либо отряд или речной корабль на северо-восток, к владениям Сибирской Руси.

Естественно, что тот отряд всегда встречали и конные латники, и убийственно меткие аркебузиры, а корабль всякий раз сталкивался с канонерками. Ангарцы оставляли в живых часть воинов врага, чтобы те смогли принести очередную печальную весть в Мукден. Оттого в старой столице маньчжур укреплялась уверенность в том, что поступающая им от туземцев информация о несметной силе царя северных варваров верна. Постоянно разрушаемая ангарцами Нингута была, наконец, оставлена, а жившие в округе туземцы уведены вглубь Маньчжурии и поселены близ Мукдена и Гирина.

Маньчжуры спешно укрепляли Гирин и строили палисадные укрепления вокруг этого города. В Мукдене поговаривали, что скоро придётся приводить войска из Пекина, ослабляя контроль над китайцами в самый важный момент противостояния с остатками войск, верных китайской династии Мин. Последним серьёзным выпадом Цин стал июльский поход более чем трёхтысячного войска на Наунский городок, причём самих маньчжур в нём было едва ли не половина.

Матусевич позволил им доплыть до городка, не показывая, однако, что об их продвижении ему известно. Селения на пути врага на время обезлюдели - дауры, жившие там, заблаговременно ушли в леса, чтобы избежать мести маньчжур за смену ими сюзерена. Наун, состоящий из нескольких даурских деревень, находился на некотором удалении от основных транспортных путей ангарцев, но был заранее укреплён по своему периметру по указу из Сунгарийска.

С тех пор, как ты родился, Он имел о тебе великое попечение. Да, я буду говорить. Из тягчайших грехов один был мне вовсе неведом: Очень любил я следить полет птиц над землею и морем, ибо они более разумны, нежели человек, в избрании дорог, какие им подобают.

Эта мудрость птиц побудила меня изучить особенности и привычки некоторых животных, которые, к вящему изумлению туманного разума нашего, живут, и совокупляются, и плодятся во вселенной. Не имея случая наблюдать столь чудовищное создание природы, я знал, однако, что василиск, царь змеиный, убивает своим взглядом всех себе подобных, так что нет птицы, что пролетела бы невредимой вблизи. Знакома была мне и саура — ящерка, что, как станет стара и слепа глазами, забирается в щель стены, выходящей на Восток, и, когда всходит солнце, глядит на него, силясь увидеть, и вновь обретает зрение.

Занимала меня также саламандра, которая, как известно, живет посреди пламени, не мучась и не сгорая; ураноскопус — рыба-звездочет, прозванная так потому, что у нее один глаз на голове и она все время глядит в небо; рыбы-прилипала, которые, если их много, могут задержать корабль настолько, что кажется, будто он пустил корни на морском дне; и еще меня, как детище моря, очень заинтересовал зимородок-рыболов, который зимой мастерит свое гнездо средь вод океана и там выводит птенцов, и еще говорит святой Исидор, что когда он выводит своих птенцов, то успокаиваются стихии и умолкают ветра на целых семь дней как дар природы этой птице и ее потомству.

Я жаждал познать. И как ему было не знать всего, если обо всем извещали его всякие вестники, посланцы, купцы и мореплаватели?

Book: Царь с востока

Из Офира и Тарса прибывали грузы золота. В Египте покупал он свои колесницы, из Киликии прибывали для него лошади, а его конюшни в свою очередь снабжали скакунами царей хеттитов и царей Арамеи. Кроме того, он получал сведения о великом множестве вещей: Тайная мечта всякого настоящего мужчины! И тем не менее, если обширен и разнообразен был мир, знакомый царю Соломону, сложилась у меня убежденность, что флот его в конечном счете плавал только по знакомым и неопасным путям.

Ибо, если б не так, его мореходы привезли б известия о чудищах, упоминаемых путешественниками и мореплавателями, пересекшими пределы пространств, еще мало изведанных. По свидетельствам авторитетов непререкаемых, есть на Крайнем Востоке племена людей вовсе без носа, у которых все лицо ровное; у других нижняя губа так выдается, что для сна и защиты от солнечных лучей они ею укрываются до самого лба; иные имеют рот столь малый, что пищу могут получать только через овсяную соломину; есть и такие, что без языка и пользуются только знаками и движениями, чтобы сообщаться с близкими.

В Скифии существует народ с такими большими ушами, что в них можно заворачиваться, как в плащ, спасаясь от холода. В Эфиопии живет одно племя, замечательное своими ногами и быстротою бега и которое летом, лежа на земле вверх лицом, создает тень своими стопами, такими длинными и широкими, что их удобно употреблять как солнечный зонт. В подобных странах можно встретить людей, что питаются только ароматами, и таких, у кого по шесть рук, и, что самое удивительное, женщин, родящих стариков, причем старики эти постепенно молодеют и превращаются в детей уже в зрелом возрасте.

И чтоб далеко не искать, вспомним, что рассказывает нам святой Иероним, верховный учитель, описывая одного фавна, или козлонога, которого показывали толпам в Александрии и который оказался превосходным христианином вопреки всему, что думали люди, привыкшие связывать подобных существ с языческими баснями… И если теперь уж многие хвалятся, что хорошо знают Ливию, то верно и то, что им совершенно неведомо существование там людей-чудищ, что рождаются без головы, с глазами и ртом, помещенными там, где у нас пуп и соски.

И в Ливии, сдается мне, живут также антиподы, у которых стопы вывернуты и на каждой по восемь пальцев. Но насчет антиподов мнения разделились, ибо некоторые путешественники утверждают, что народ этот представляет собою не что иное, как неприятную разновидность собакоголовых, циклопов, троглодитов, людей-муравьев и людей безглавых, не считая людей о двух ликах, подобных Янусу, богу древних… Что же касается меня, я не думаю, чтоб наружность антиподов была такова.

Есть канатные плясуны, которые проводят полжизни, передвигаясь на руках, и виски у них не лопаются от прилива крови; еще рассказывали мне о святошах, где-то в Индиях, которые, упершись локтями в землю, напрягают тело и могут оставаться целые месяцы ногами вверх. Меньше чуда заключено в этом, чем когда Иона был во чреве кита три дня и три ночи, с челом, опутанным водорослями, и дыша, словно находился в родной стихии. Мы отрицаем многие вещи потому лишь, что наш ограниченный разум заставляет нас полагать, что они невозможны.

Но чем больше я читаю и обретаю знания, тем больше вижу, что считавшееся невозможным в мыслях становится возможным в жизни. Чтобы удостовериться в этом, достаточно послушать рассказы неутомимых странствующих торговцев или прочесть описания великих мореплавателей, особенно их описания, таких вот, как этот Пифей, родом из Массалии, обученный финикийскому искусству гребли, который, поведя свой корабль к северу и все дальше и дальше к северу в своей ненасытной страсти к открытиям, дошел до места, где море затвердело, словно лед на горных пиках… Но думается мне, что я читал пока мало.

Надо будет достать еще книг. В первую очередь книг, в которых повествуется о путешествиях. Мне говорили, что в одной трагедии Сенеки рассказывается об этом Язоне, что, отправившись к Западу от Понта Эвксинского во главе аргонавтов, нашел Колхиду с золотым руном. Надо мне познакомиться с этой трагедией Сенеки, она, видно, весьма полезные знания содержит, как и все, что написано древними. Пронзительно, громовно, долгим звуком падая с марса, гудят трубы на корабле, который плывет медленно в кисее тумана, настолько плотной, что с носовой части не различить кормы.

Море вокруг кажется озером свинцового цвета, с недвижными волнами, чьи крохотные гребни опадают, не увенчав пеной свои острия. Бросает в воздух свой сигнал дозорный, и ему не отвечают. Снова повторяет он вызов, и его вопрос тонет в зыбкой тишине тумана, смыкающегося за двадцать вар длины пред моими глазами, оставляя меня наедине — наедине среди призрачных видений — с моим упорным ожиданием.

Ибо трепет предсказанного, страсть увидеть удерживают меня на борту с тех пор, как прозвучал колокол молитвы шестого часа. И если я немало плавал до сих пор, то сегодня я нахожусь вне всякого известного курса, в путешествии, от которого веет еще ароматом подвига, чего нельзя сказать, вспоминая средиземноморские торговые перевозки.

Я жажду различить вдали дивную нам землю — и впрямь дивная она, говорят! С тех пор как мы вышли из порта Бристоль, нам благоприятствовали добрый ветер и доброе море, и ничто, казалось, не предвещало, что могут повториться для меня трудные испытания у мыса Сан-Висенте, откуда я, благодаря помощи Божьей, спасся вплавь, ухватившись за весло, от ужасного кораблекрушения, когда одна наша урка загорелась.

В Галлоуэе мы взяли на борт Боцмана Якоба, умевшего, как никто, водить по этим опасным дорогам корабли торгового дома Спинола и Ди Негро, с их грузом дерева и вин. Ибо сдается мне, что, поскольку нет ни лесов, ни виноградников на этом острове, который мы скоро завидим, дерево и вино — это вещи, наиболее ценимые его обитателями: Поговаривают там давно уж, что скоро — в ближайшем месяце, на этих днях, неизвестно когда — Судилища Инквизиции начнут ворошить и вытаскивать прошлое, происхождение, историю рода новых христиан.

И уже недостаточно будет отречения, но о каждом обращенном будут собираться сведения даже обратной силы, что обрекает заподозренного в подлоге, утайке, двуличии или притворстве на донос любого должника, любого польстившегося на чужое добро, любого сокрытого врага — любой штопальщицы девьего стыда или мастерицы дурного глаза, заинтересованной отвести взоры людские от собственной коммерции заговорений и любовных зелий.

Но это еще не все: Поэтому Боцман Якоб подумал, что человек дальновидный двоих стоит, что можно жить и в диаспоре, и поэтому-то решил осесть в Галлоуэе, под защитою торгового дома Спинола и Ди Негро, чьи товары он складывает подле своей девчонки, кругленькой, веснушчатой и с большими грудями, которая услаждает ему жизнь, хоть порой и несет от нее потом, как от многих рыжих. Кроме того, он знает, что есть нечто делающее его необходимым всюду — его удивительная способность изучить любой язык в несколько дней.

Мы достигли предела Земли! И теперь, когда мы уж на земле, в доме, сколоченном из добротной куэнкской сосны, и бурдюк густого вина переходит из рук в руки, он открыто смеется, Боцман Якоб, немножко расшумевшись от выпивки, над тем, что кто-то может считать, что здесь достиг границ известного.

Проглотив затем длинную струю вина, льющуюся из бурдюка ему в глотку, Боцман обращает взгляд на Запад. Он говорит мне, что много уж лет назад, коль сложить, то века будут, один рыжий гидальго из здешних мест, будучи осужден на изгнание за убийство, предпринял плавание вне знакомых направлений, которое привело его к огромной земле, названной им Зеленая Земля из-за того, что свежезеленые росли там деревья.

Боцман Якоб взглянул на меня с лукавством, доведя до сведения моего, что уж более двухсот лет назад было сто девяносто сельбищ на Зеленой Земле, два мужских монастыря и даже двенадцать церквей, одна из них едва ли не такая же большая, как самая высокая из тех, что норманны построили в своих владениях.

Но это еще не. Но это опять не. Плывя упрямо на Запад, дальше на Запад и еще дальше на Запад, один из сыновей рыжего морехода, прозванный Лейф Счастливый, достигает обширной земли, которой дал имя Лесная Страна. Кроме того, берег не уступчат и не обрывист, не изрыт гротами, где ревет океан и живут страшные драконы. Лейф Счастливый углубляется в этот неизведанный рай, где от него отстал и заблудился один германец-моряк по имени Тирк. Но я не знал, где искать эти тексты, к тому ж написанные, по всей вероятности, на незнакомом мне языке.

И еще поведал мне мой нечестивый друг, что, едва здесь прозналось про Землю Вина, к ней направились новые путешественники, сто шестьдесят человек, под началом такого Торвальда, другого сына рыжего изгнанника, и еще Торварда, его шурина, женатого на бабе с мечом за поясом и ножом между грудями, по имени Фрейдис. И снова лосось в изобилии, кислое вино, что опьяняет приятно и задаром, травы, что никогда не жухнут, сосна-лиственница, и даже открываются, дальше вглубь, огромные равнины дикой пшеницы.

И все обещало удачу и процветанье, как вдруг появляются, гребя на лодках, сделанных будто из кожи морских животных, некрупные человечки с медноцветными лицами, широкоскулые, с миндалевидными какими-то глазами, с волосами наподобие конской гривы, которых наши крепко сбитые белокурые мужи сочли весьма уродливыми и дурно сложенными. Поначалу завязываются с ними разные сделки.

Ведется обмен, сулящий большие выгоды. Приобретаются ценные меха за любую мелочь, представляющую новизну для тех, кто выражает свои мысли знаками: И все шло мирно, до того дня, когда какой-то бык, привезенный на одном из кораблей, вдруг убегает из хлева и начинает реветь где-то на побережье… Незнамо что приключилось с этими человечками: Ни к чему не ведет и то, что баба их, Фрейдис, выставляет свои груди, чтоб устыдить мужчин, что, за неимением чего нужно, пытаются укрыться на своих кораблях.

И, схватив двуручный меч павшего воина, она бросается на метальщиков камней, которые, объяты внезапным ужасом пред воплями разъяренной женщины, в свою очередь обращаются в бегство… Но в ту ночь викинги — так их еще кличут — принимают решение вернуться на этот остров, чтобы начать новый поход, с большим числом хорошо вооруженных людей.

Однако этот план не особенно-то увлек тех, кто год от году, с уверенностью в успехе, водил свои корабли до Парижа, Сицилии и Константинополя. Никто теперь не осмелится бросить вызов опасностям рискованного предприятия в мире, где менее страшат враги-люди, звери известной натуры, чем тайны отвесных скал, едва различимых вдали; пещер, могущих быть жилищем чудищ; равнин, бескрайних в своей пустынности; кустарников в расселинах, где по ночам слышится улюлюканье, стенанья и вой, указующие на присутствие духов земли — столь обширной земли, столь далеко простертой к югу, что потребовались бы тысячи и тысячи мужчин и женщин, чтоб заселить ее и возделать.

Не будет, значит, возврата на Большую Западную Землю, и образ Винланда — Земли Вина — растает вдалеке, как призрачное виденье, оставив волшебную память о себе на устах скальдов, меж тем как реальное ее существование сохранено в большой книге Адама Бременского, историографа гамбургских архиепископов, подвигнутого нести веру Христову в гиперборейские земли, узнанные или ждущие узнаванья, где слово Евангелий еще не звучало.

И очень важно, чтоб прозвучало там слово божье, ибо есть люди, многие люди, не ведающие о том, что Некто умер за них, и другие люди, подобные им в этом, как известно по слухам, которые садятся в повозки, везомые собаками, чтоб ехать в Страну Вечной Ночи… Я спрашиваю Боцмана Якоба, как зовутся эти существа, предающиеся, наверно, идолопоклонству, у которых хватило храбрости вытеснить из их владений белокурых гигантов здешних мест.

Ясно, ведь норманны — крепкие и очень видной стати. И эти людишки, низенькие, курносые, с короткими ногами, им показались нескладными. Но я не могу уснуть. Все, чему научился в течение моих путешествий, весь мой Образ Мира — Imago Mundi, Speculum Mundi — рушится предо мной… Значит, если плыть на Запад, открывается огромная Твердая Земля, населенная уродцами этими, которая тянется к Югу так далеко, словно нет у нее конца?

И, думаю, возможно, что она доходит до земель жарких, на широте гвинейского побережья — Малагетты, поскольку норманны эти самые нашли лосося и нашли виноградники.

А виноград спускается до земель Андалусии, до греческих островов, которые мне знакомы, до островов Мадейра и даже, кажется, родится на земле мавров, но там из него не готовят вина, ибо такое запрещено заповедями Корана. Но, по моим знаниям, где кончается виноград, там начинаются финики. И возможно, попадается финиковая пальма также и в тех краях, к Югу, дальше к Югу, чем виноград… В таком случае… В голове у меня тасуются, мешаются, перевертываются, зачеркиваются и перечерчиваются все доселе известные карты.

Лучше забыть эти карты, ибо вдруг они стали мне противны своей наглой самоуверенностью, своей хвастливой претензией охватить. Лучше уж мне обратиться к поэтам, которые иногда в благозвучных стихах излагали настоящие пророчества. И я беру перо и перевожу, согласно моему пониманию, на испанский, каким владею еще несколько неуклюже, эти стихи, которые много еще раз придется мне приводить в будущем: В эту ночь дрожат у меня в мозгу струны арфы далеких скальдов, воспевших старые подвиги, как дрожали некогда на ветру струны той, вышней арфы, какою был корабль аргонавтов.

Я живу будто заговоренный, с тех пор как наслушался рассказов Боцмана Якоба. Возвращаются и ворочаются у меня в мозгу мельчайшие эпизоды этого поразительного открытия, сделанного Людьми Севера, чье поведание пришло к нам через саги — ибо сагами называют они свои романсы, которые, как те, что об Инфантах де Лара или о Моем Сиде, сохраняют для нас великие дела с истинною правдою за выспренней искусственностью слога хугляров или цветистой риторикой клерикальной поэзии.

И задумываюсь я больше всего над этим вопросом расстояний. Длинным должен был показаться мореходам путь туда, как длинной кажется нам всегда неизвестная дорога, какою не знаем сколько времени придется следовать; но, по правде, не должна отстоять так уж далеко от Земли Льда Icelandia, Исландия, будет на их языке, которая есть Тиле или Фула древних эта другая земля, где водится лосось и растет виноград, откуда они были вытеснены — поверить не могу, что в них оказалось так мало отваги! Ни крика, ни стона.

Кровь, обильно сочившаяся из ран некроманта, смешавшись с дождевым потоком, растеклась по всему помосту. Палачи не заметили, что кровавые дорожки, красными змейками, словно живые потянулись к столбам древа мертвых.

Профосы, вогнав клинья по шляпки, прикрепили к четырем концам креста веревки, перекинутые через блоки на верхушках столбов. Ухватившись за рукоятки, они начали крутить зубчатый механизм передач.

Крест плашмя, с распятым на нем некромантом, стал медленно подниматься ввысь. Профосы не ведая усталости, крутили рукоятки, пока крест не достиг вершины столбов. Дождь усилился, его потоки слепили глаза людей, мешали разглядеть раскачивающийся в порывах ветра крест, с распятым на нем некромантом. Тьма, изредка пронизываемая яркими всполохами молний, сгустилась, стала плотнее, осязаемее. Люди, все как один, задрав головы вверх, ждали, когда оживет древо мертвых и поглотит некроманта заживо.

Внезапно страшный крик одного из профосов, прорезал воздух площади Правосудия. Толпа разом посмотрела на постамент. Гибкая, тонкая ветвь, буквально выскользнув из древа мертвых, обхватило ногу палача и потащило его к стволу. Человек, оставляя за собой кровавый след, дико крича, обламывая ногти, цепляясь пальцами за каменный настил помоста, в мгновение ока был притянут к древу. Ветвь, обмотав человека как змея, напряглась подобно мышце, впиваясь в кожу палача. Его крик разом оборвался.

Затрещали кости, во все стороны брызнула кровь. По коре, волной пробежала судорога, древо, громко треснув, раскрылось наподобие гигантской пасти хищника, полностью поглотив человека, ствол захлопнулся.

Словно клубок змей, появились новые ветви. Они росли, утолщались, покрывались шипами. Люди стояли как вкопанные, не в силах сделать и шага.

Первыми опомнились палачи, попытались бежать, поздно. Ветви схватили их, разорвали на части, утащив куски окровавленной плоти внутрь древа. Гибкая ветвь, словно хлыст стегнула его по шее, голову воина разом снесло, и она полетела в толпу, мгновенно хлынувшую. Надо отдать должное воинам Аркина они не испугались и не побежали. Выступив вперед плотным строем, рубя мечами ветви, стреляя из арбалетов, они попытались уничтожить древа мертвых.

Звон стали, крики раненых, проклятия разрываемых на части людей, все звуки площади Правосудия смешались в боевой, единый гул. Кровь лилась рекой, всполохи молний освещали картину невиданного боя. Отсеченные, бьющиеся в агонии ветви походили на щупальца гидры, окатывая воинов целым потоком липкой, зловонной жидкости, черного цвета. Ядовитый сок древа мертвых, растворял сталь и плоть, мгновенно превращая воинов в бесформенную кровавую массу.

Тут и там боевой клич сменялся предсмертным воем, хрипом человека разрываемого на куски. Лошади вместе с всадниками, от страшных по силе ударов ветвей, взлетали в воздух и разрывались, так и не упав наземь. Побегов становилось все больше и. Сжимаясь, ветвь словно выстреливала вперед, насаживая как на копье по несколько воинов. Солдаты дрогнули, попятились назад, из последних сил отбивая атаку сотни ветвей, что впитывая в себя кровь, росли на глазах.

Ветви, на десятки шагов, хлестали все и. Обвивались вокруг людей, пожирали их плоть, затаскивали внутрь стволов. Площадь Правосудия мгновенно опустела. Сотни людей бежали, втаптывая друг друга в грязь, перемешанную с кровью.

Над площадью, шипя и разбрызгивая искры, пронеслись с десяток фаерболов. В бой вступили маги — огневики. Малые и большие, ослепительно яркие в темноте, огненные шары понеслись к плахе. Оглушительная череда взрывов, всполохов красного и синего пламени на секунду обхватили древа мертвых.

Во все стороны брызнула черная жижа, полетели куски древесной, живой плоти. Стволы закачались, яростный визг, от которого заложило уши, повис над площадью. Древа горели, стволы качались из стороны в сторону, ветви-щупальца хлестали как бичи, круша камень помоста и зданий.

Казалось, победа близка, и древа обречены, но огонь внезапно потух, черная кора древ пульсировала и сжималась как человеческая кожа. Противный запах паленого мяса повис над площадью, камень помоста местами расплавленный, внезапно треснул. Стволы древа стали быстро утолщаться, и расти вверх, устремляясь к темным небесам Аркина. Ветви — щупальца, змеями вытягиваясь во все стороны, хватали куски растерзанной плоти, окунались в лужи крови, всасывая ее в.

Абсолютная тишина повисла над площадью Правосудия. Лишь изредка нарушаемая стонами и хрипением раненных, заживо поедаемых древом мертвых. Внезапно в выси, где во мраке, висел крест с распятым некромантом, раздался крик полный боли и ненависти: Трой не мог видеть ту бойню что разыгралась под ним, но все чувствовал.

Боль, страх, смерть сотен и сотен людей, разрываемых на куски, поедаемых заживо. Он буквально впитывал в себя их страдания, насыщался эманациями мертвых.

Трой знал, какая могучая сила собралась в. Ему ничего не стоит голыми руками разорвать свои путы, выдернуть стальные клинья. Уничтожить все и.

Но он ждал, обряд должен быть доведен до конца, иначе смерть всех этих людей была напрасна. Страшная боль пронзила сознание некроманта, словно в мозг вогнали раскаленный шип. Древесная плоть всасывала в себя плоть людскую, медленно растворяя кожу.

Трой чувствовал, как медленно, под действием сока, разлагается его спина, руки, ноги, тело погружается в древо мертвых. Некромант терпел невыносимую боль, от которой хотелось сойти с ума, умереть, но он не мог позволить себе. Нельзя уходить в Серые Пределы, нельзя, иначе все зря! Боль внезапно отпустила, сознание стало гаснуть, появилась легкость во всем теле.

Нет не смерти, а того, что он не смог перенести Испытание. Доведи начатое до конца. Скажи формулу заклятья Перерождения, спеши, время на исходе. Боль снова вернулась, еще страшнее чем. Тело Троя буквально растворялось, впитываясь в древо креста, кости оголялись.

Он почувствовал, как кора раздвинулась в стороны, и его плоть стала погружаться внутрь креста. Трой собрал все силы воедино. Мощь мертвых душ, людские страдания буквально разрывали его сущность на части, напитывали его невероятной силой. Формула заклятья рвалась наружу. Секунду спустя, прежде чем тело некроманта было поглощено, в голове Троя, чей-то голос очень тихо произнес: Страшный по силе раскат грома, от которого дрогнула земля, буквально раздвинул небеса.

Столб пламени низвергся вниз, полностью поглотив плаху и древа мертвых. Спустя мгновение все исчезло в огне. К центру обезлюдившей площади Правосудия, покачиваясь, шел человек. Некогда могучий и сильный, теперь он был лишь тенью. Архипрелат Аркина — Энгабар, подошел к огромному провалу в брусчатке площади.

Обугленная земля, расплавленные камни, все то, что осталось от плахи. Пустой глазницей черепа, зиял провал в земле, от него веяло болью и страхом. Словно открылись врата в мир иной.

Мир Тьмы и Смерти. Где бы ты не был, прости меня! Одинокая слеза, блеснув ярким алмазом, потекла по его щеке, и тут же застыла, превратившись в кристалл льда. Хмурое небо Аркина побелело, пошел первый снег. Полная луна и мириады ярких звезд, что разбросаны по небосводу, словно драгоценные сверкающие камни показались лишь на мгновение, чтобы тут же скрыться за облаками. Тьма, непроницаемая, почти осязаемая, неспешно обволакивая землю, дикий лес, речку Быстрянку ползла в сторону поселения людей.

Фермеров — землепашцев и охотников — промысловиков. Добравшись до защитного частокола, что неровным кольцом обхватывал довольно большое село, в несколько десятков добротных рубленых изб. Тьма словно остановилась, помедлила, наткнувшись на острые, тесаные бревна частокола, но затем двинулась .